Задолго до образования Киевской Руси восточнославянское первобытное общество испытало два периода подъема, когда социальное раавитже вплотную подходило к рубежу государственности, а, может быть, и переступало на короткий срок этот рубеж. Й каждый из этих подъемов наблюдался только на юге, в Среднем Поднепровъе, в будущем центре Киевской Руси. Лесной славяно-финский Север, который мусульманские географы IX в. называли «безлюдными пустынями Севера», долго пребывал в полной первобытности.
Первый период подъема — VI—IV вв. до н. э., когда восточная часть славянства, известная Геродоту под именем сколотов или скифов-пахарей, борисфенитов (по Борисфену-Днепру), создала свое всадничество, строила крепости и регулярно сбывала свой хлеб в греческую Ольвию. Гавань на • Черном море была местом славянского экспорта и именовалась «Торжищем Борисфенитов».
Второй период подъема, отделенный от первого длительным сарматским засильем в степях, падает на II—IV вв. н. э., когда Римская империя, покорив Дакию, стала при императоре Траяие непосредственным соседом приднепровского славянства. Возобновилось экспортное земледелие, повлиявшее на социальную структуру. Славяне приняли римскую меру зерна — квадрантал-четверик, сохранявшуюся до 1924 г., а взамен славянского хлеба в лесостепное Поднепровъе широким потоком потекло римское серебро в монете и изделиях. Место будущего Киева было тогда крайним северным пунктом торга и накопления сокровищ.
Память о первом периоде подъема сохранилась только в восточнославянских (украинских, русских и белорусских) волшебных сказках как фрагменты древнего эпоса о трех царствах и о Царе-Солнце, стоявшем во главе «Золотого царства». С этими тысячелетними припоминаниями связан, по всей вероятности, и былинный эпитет киевского князя — «Красное Солнышко».
Память о втором подъеме, происходившем после завоеваний Траяна (98—117 гг.), сохранилась в произведении киевского поэта «Слове о полку Игореве», где говорится о «веках трояних», как о далекой эпохе благоденствия славянства.
Промежуточным звеном между родо-племенным строем и государством являются союзы племен, и вопрос о времени их появления очень важен для определения хронологических рамок рождения государственности. Летописец Нестор перечисляет основные союзы племен у восточных и западных славян. Благодаря дополнительным источникам мы узнаём, что за одним общим именем (например, Лютичей) скрывается 8—10 мелких племен, образовавших союз.
Анализируя археологические материалы, синхронные первому периоду подъема, мы видим, что на всем пространстве славянского мира VI—IV вв. до н. э. географическая группировка их вполне соответствует местоположению союзов племен, указанных Нестором (Поляне, Древляне, Волыняне и пр.). Важно отметить, что на территории древней прародины уместилась только южная половина племенных союзов, перечисленных Нестором; вторая, северная, половина — это зона позднейшего расселения из области первоначального обитания, начавшегося на рубеже нашей эры как следствие сарматского натиска на юге. Славяне-земледельцы начали врубаться в северные леса, применяя здесь давно забытую на юге примитивную подсечно-огневую систему земледелия. После освоения новых земель по Верхнему Днепру, Западной Двине, Верхней Волге, Волхову, Оке и Клязьме славянские племена и здесь сгруппировались в союзы племен, но имена этих новых, более поздних племенных союзов были построены по-иному, патронимическому принципу: Вятичи — от вождя-эпонима Вятка, Радимичи от Радима.
В пору второго подъема процесс расселения на север уже шел, но северные области еще резко отличались от исконных южных славянских областей по уровню своего развития. Этот контраст и отметил Нестор, говоря о том, что северные племена, «живущие в лесах зверинским образом», невыгодно отличались от «мудрых и смысленных» полян, занимавших южную лесостепь и уже целое тысячелетие распахивавших плодородные поля Среднего Поднепровья.

Кроме того, к этому времени создается еще одна сила, являвшаяся опорой княжеской власти,— дворянство, т. е. служилый, военный слой, зависевший лично от князя, получавший за службу или земли во временное владение, или денежно-натуральную плату, или право сбора каких-то княжеских доходов, часть которых предназначалась самим сборщикам. Единого термина еще не было, но в эту категорию младших членов дружины и княжеских министериалов мы должны включить «детских», «отроков», «гридей», «пасынков», «милостников», «мечников», «вирников», «биричей», «тиунов» и др. Одни из них были почти холопами, другие дослуживались до положения бояр; эта прослойка была многочисленной и разнообразной. В судьбах этих людей многое зависело от их личных качеств, от случая, от щедрости или скупости князя. Они знали княжескую жизнь, несли дворцовую службу, воевали, судили, скакали гонцами в чужие земли, сопровождали посольства, объезжали далекие погосты, закалывали из-за угла княжеских соперников, заковывали их в цепи, присутствовали на поединках, организовывали псовую или соколиную охоту, вели учет княжескому хозяйству, может быть, даже писали летописи. В мирное время им всем находилось дело в обширном княжестве, где государственное переплеталось с лично княжеским, домениальным, а во время войны они уже могли составить основное ядро княжеской рати, конницу «молоди».
С одним из таких людей, взирающих на князя как на единственного покровителя, мы знакомимся по его собственной челобитной, писанной затейливым языком, но с большим мастерством и эрудицией. Это — Даниил Заточник [«Псевдо-Даниил». Около 1230 г.], написавший письмо-прошение переяславскому князю Ярославу Всеволодичу в XIII в. Он происходит из холопов, но блестяще образован, начитан и, по его собственным словам, не столько храбр на рати, сколько умен, «крепок в замыслах». Он проклинает богатых бояр и просит князя принять его к себе на службу:
«Княже мой, господине! Яко же дуб крепится множеством корения,
тако и град нашь твоею державою... Кораблю глава кормник, а ты,
княже, людем своим...
Весна украшает землю цветы, а ты нас, княже, украшавши милостию
своею...
Лучше бы ми вода пити в дому твоем, нежели мед пйти в боярстем
дворе...»
Умный, но бедный, образованный, но безродный, молодой, но непригодный к военной службе, которая сразу открыла бы перед ним широкую дорогу, он хочет найти свое место в жизни поблизости от князя. Он не собирается разбогатеть женитьбой на богатой невесте, не хочет и в монастырь идти, не надеется на помощь друзей; все его мысли направлены к князю, который не копит сокровища, а раздает свою «милость» не только домочадцам, но и «от инех стран... притекающая» к нему.
Этот «Даниил» является выразителем интересов того возраставшего на протяжении XII в. слоя служилых людей, которые в большинстве своем шли, конечно, в войско, в «молодшую дружину» князя, но в виде исключения просились и на службу, требующую прежде всего «мудрости». Антибоярские настроения этих людей позволяли княжеской власти: опираться на них в своей борьбе с гордым и независимым боярством.
При Всеволоде Большое Гнездо Владимирское княжество усилилось, разрослось, внутренне укрепилось благодаря поддержке городов и дворянства и стало одним из крупных феодальных государств в Европе, широко известным и за пределами Руси. Всеволод мог влиять на политику Новгорода, получил богатый удел на Киевщине, вмешивался иногда в южнорусские дела, но без тех грандиозных затрат, которые приходилось делать его брату Андрею. Всеволод почти полновластно распоряжался рязанскими княжествами; там княжили шесть братьев Глебовичей, постоянно враждовавших друг с другом. В «Слове о полку Игореве» сказано о Всеволоде: «Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти, удалыми сыны Глебовы», т. е. он может бросить «удалых сынов Глебовых», как зажигательные снаряды с греческим огнем. Здесь имелся в виду победоносный поход 1183 г. на Волжскую Болгарию, в котором, по приказу Всеволода, участвовали четверо Глебовичей. В 1185 г. они вышли из повиновения, но об этом автор «Слова» еще не знал, когда писал эту часть своей поэмы. Владимирское княжество было связано и с Переяс-лавско-Русским княжеством. Всеволод здесь сажал на княжение своих сыновей.
Всеволод умер в 1212 г. В последний год его жизни возник конфликт по поводу престолонаследия: великий князь хотел оставить княжество по-прежнему под главенством г. Владимира, новой столицы, а его старший сын Константин, ученый книжник и друг ростовских бояр, хотел вернуться к старым временам первенства Ростова.
Тогда Всеволод созвал нечто вроде земского собора: «Князь великий Всеволод созва всех бояр своих с городов и с волостей и епископа Иоана, и игумены, и попы, и купцы, и дворяны, и вси люди». Этот съезд представителей присягнул второму сыну, Юрию. Однако вокняжиться после смерти отца ему удалось только в 1218 г. Юрий Всеволодич погиб в 1238 г-в битве с татарами на р. Сити.

Экономика южнорусского боярства и князей за 200 лет борьбы с печенегами и половцами приспособилась к нуждам постоянной обороны, постоянной готовности к сидению в осаде и походам. С этим, возможно, было связано широкое развитие закупничества (при содержании закупов внутри укрепленных боярских дворов), возрастание применения холопского труда в XII в., позволявшего быстро создавать необходимые в таких условиях запасы продовольствия, и создание своеобразных «крестьянских городов», прообраза военных поселений, вроде пограничного Изяславля на Горыни. Главная тяжесть постоянной военной службы на юге была к этому времени переложена на многотысячный заслон берендейской конницы в Поросье.
Ничего этого не было во Владимирской земле, прочно отгороженной Брынскими, Московскими и Мещерскими лесами от Половецкой степи. Каждый поход вызывал резкое нарушение феодальной экономики, не говоря уже о крайней разорительности его для народа. За пять лет, предшествующих заговору Кучковичей, Андрей Боголюбский снарядил пять далеких походов: на Новгород, на Северную Двину, на болгар и два похода на Киев. По самым скромным подсчетам, войска должны были пройти за это время под знаменами Андрея около 8000 км (по лесам, болотам и водоразделам), т. е. потратить не менее года только на одно передвижение к цели, не считая длительных осад и маневров. Добавим, что три похода закончились неудачно. Неудивительно, что это княжение завершилось вооруженным выступлением боярской верхушки и независевшим от него проявлением народного гнева в отношении представителей княжеской администрации.
Восстание в 1174 г. в Боголюбове и Владимире напоминает киевское восстание 1113 г., также возникшее после смерти князя, перенапрягшего тетиву народного терпения.
После смерти Андрея Ростов и Суздаль, средоточие старого местного боярства, применили изобретенную киевским боярством систему княжеского дуумвирата: ими были приглашены двое племянников Андрея, второстепенные князья, неопасные для местной знати.
Однако здесь на сцену выступил новый город, выросший при Андрее в крупный ремесленно-торговый центр,— Владимир. Владимирцы приняли Михаила Юрьевича, брата ^Андрея. Началась война между Ростовом и Владимиром; ростовцы, возмущенные возвышением Владимира, грозились: «Сожжем его! Или снова пошлем туда нашего посадника — ведь это же наши холопы, каменщики!» В этой фразе сквозит пренебрежение аристократов к демократическим слоям города, к ремесленникам, каменщикам, тем «делателям», которые незадолго перед этим решительно расправлялись с мечниками и «детскими», а теперь захотели иметь своего князя, неугодного Ростову и Суздалю. Временно победил Ростов — Михаил ушел из Владимира, а там стали княжить боярские избранники, «слушая боляр, а боляре учахуть я на многое именье». Их «детские» «многу тяготу людем сим створиша продажами и вирами».
Кончилось тем, что горожане Владимира, «новые меньшие люди», снова пригласили Михаила и решили твердо стоять за него. Михаил разбил войско племянников и стал князем владимирским. С ним находился его брат Всеволод Юрьевич. Победа горожан Владимира имела большие последствия — произошел социальный раскол и в старом Суздале. Горожане Суздаля тоже пригласили к себе Михаила (1176 г.), сказав, что они, простые суздальцы, с ним не воевали, что его врагов поддерживали только бояре, «а на нас лиха сердца не держи, но поеди к нам!»
В эти годы часто упоминается Москва (Московь, Кучково) как город, стоящий на пересечении границы Владимирской земли наезженным путем из Чернигова во Владимир.
В 1177 г. Михаил Юрьевич, давно уже болевший, умер. Ростовское боярство снова начало борьбу за политическую гегемонию, поддерживая своего прежнего кандидата Мстислава Ростиславича Безокого против Всеволода Юрьевича, выдвигаемого такими городами, как Владимир, Пере-яславль Залесский и Суздаль. Самонадеянное ростовское боярство властно вмешивалось в дела князя: когда Мстислав собрался было примириться с дядей, то бояре заявили: «Если ты и дашь ему мир, то мы ему не дадим!» Дело разрешилось битвой у Юрьева 27 июня 1177 г., принесшей победу Всеволоду. Бояре были схвачены и связаны; их села и стада взяты победителями. Вслед за тем Всеволод разгромил Рязань, где укрылись его враги. Рязанский князь Глеб (из Ольговичей) и Мстислав Безокий с братом Ярополком были пленены.
Горожане Владимира, бояре и купцы, были сторонниками решительной расправы; они приходили на княжий двор «многое множество с оружием» и настоятельно требовали казни. Несмотря на заступничество Святослава Черниговского, друга Всеволода, пленных соперников ослепили, а Глеб умер в заточении.
Так началось княжение «великого Всеволода», могшего веслами Волгу расплескать и шлемами Дон вычерпать. Силу новому князю придавал его союз с городами, широкими слоями городского населения.

В борьбе за власть Андрей стремился опереться и на церковь, используя епископскую кафедру. Он хотел видеть ростовским епископом Федора, поддерживавшего во всем князя, но киевские и цареградские церковные власти не поддержали его, и в 1168 г. «Федорец, лживый владыка», был казнен как еретик.
В области внешней политики Андрей продолжал действовать в тех же трех направлениях, которые были намечены еще Долгоруким: походы на Волжскую Болгарию, походы на Новгород и Киев. Новгород успешно отразил «суздальцев», а Киев войскам Андрея удалось взять и разграбить в 1169 г. Следует повторить, что этот грабеж, красочно описанный современником-киевлянином, не привел ни к экономическому, ни к политическому упадку бывшей столицы, где вскоре закрепились княжеские линии, не подвластные северо-восточному князю. Когда победитель Киева Андрей, «исполнився высокоумья, разгордевся велми», попытался распоряжаться южнорусскими князьями в 1174 г., то его послу мечнику Михну остригли голову и бороду и в таком обезображенном виде отослали обратно. Когда Андрей Боголюбский увидел стриженного боярина и услышал от него твердый отказ князей в повиновении, то «бысть образ лица его попустнел» и он «погуби смысл свой невоздержанием, располевся гневом».
Предпринятый вторичный поход на Киев собрал неслыханное количество князей и войск, но завершился бесплодной двухмесячной осадой Вышгорода. «И тако возвратишася вся сила Андрея князя Суждальского... пришли бо бяху высокомысляще, а смиренние отъидоша в домы своя».
Слишком широкие военные замыслы князя Андрея, не вызываемые ни потребностями обороны, ни интересами боярства, должны были обострить взаимоотношения внутри княжества. По всей вероятности, конфликты с боярством вызывались и внутренней политикой Андрея Боголюбско-го, пытавшегося прибрать боярство к рукам. Здесь, в Северо-Восточной Руси, писатель Даниил Заточник советовал боярину ставить свой двор и села подальше от княжеской резиденции, чтобы князь его не разорил.
Легенды о начале Москвы, рассказывающие о том, что князь отнял этот замок у боярина Степана Ивановича Кучки, ведут нас к Андрею.Хотя в летописи постройка княжеской крепости в 1156 г. связана с именем Юрия, но мы знаем, что в этом году Юрий сидел в Киеве, мирился с половцами на Зарубинском броде, встречал митрополита из Царьграда и подготавливал поход на Волынь.
Князь, построивший крепость на месте Кучкова двора,— это, очевидно, Андрей Боголюбский. Боярство не могло спокойно смотреть на окняжение своих замков.

Новое значение в это время приобретает и важный пост посадника, так сказать, премьер-министра в боярской республике. Ранее посадник был доверенным лицом великого князя, посланным из Киева. В XII в. посадников новгородцы выбирают сами из среды наиболее знатного боярства, а в XIII в. утверждается тезис, что «новгородцы в князьях и посадниках вольны». При Владимире Мономахе была сделана последняя попытка круто обойтись с новгородским боярством. Когда Мстислав был отозван отцом на юг, а в Новгороде остался его сын Всеволод, то боярство стало, очевидно, держать себя слишком независимо. Владимир и Мстислав совместно вызвали в 1118 г. всех новгородских бояр в Киев, заставили их присягнуть на верность, а некоторых бояр, провинившихся в каких-то незаконных конфискациях, оставили в столице и заточили. Среди заточенных был новгородский сотник, боярин Ставр. О нем была сложена похожая на былину новелла, рисующая привольное житье боярина в Новгороде:
В Нове-городе живу да я хозяином, Я хозяином живу да управителем... У меня ли у Ставра у боярина Злата, серебра стоят кованы ларцы, Крупну жемчугу бурмицкому несть числа.
Приехав по вызову Князя Владимира в Киев (как и в летописи), боярин Ставр посмеивается над киевским боярством, да и над самим великим князем. В Новгороде в эти годы строилась новая крепостная стена, заложенная еще Мстиславом в 1116 г., «более прежней», и вот новгородец иронически отзывается об укреплениях Киева:
Ой, глупые бояре, неразумные, Они хвалятся градом Киевом... А что это за ограда во Киеве У ласкова князя Владимира? У меня ли у Ставра широкий двор Не хуже будет города Киева!
Далее былина рассказывает, что Владимир, разгневавшись на хвастливого новгородца, посадил Ставра в «погребы глубокие». Летопись ничего не сообщает о его дальнейшей судьбе, а былина-новелла вся посвящена ловким и смелым действиям ставровои молодой жены, одурачившей князя. и добившейся освобождения своего мужа.
Однако расправа с новгородским боярством ради поддержания престижа молодого князя Всеволода Мстиславича не остановила сепаратистских стремлений Новгорода, Всеволод (1118—1136 гг.) был последним князем, при котором Киев вмешивался во внутренние дела Новгорода.
Всеволод Мстиславич довольно долго выполнял различные военные поручения Новгорода, а в 1132 г., после смерти Мстислава, он, соблазнившись перспективой приобрести крупный удел на юге, поскакал в Пе-реяславль, но продержался в этом городе лишь несколько часов — к обеду его уже выгнал оттуда Юрий Долгорукий, его дядя.
Князь Всеволод вернулся в Новгород, рассчитывая, очевидно, на поддержку посадника Петрилы Микульчича и архиепископа Нифонта. Но здесь он застал необычайное брожение как в городе, так и по всей земле новгородской: боярство, по всей вероятности, в свое время заключило с ним договор о пожизненном княжении, чтобы еще раз не сталкиваться с тяжелой рукой Мономаха, как это было на втором году (1118 г.) княжения юного Всеволода. Теперь новгородцы, псковичи и ладожане, собравшись все вместе, припомнили ему его обещание («хощу у вас умрети») и в наказание за легкомысленную поездку в Переяславль «выгнаша князя Всеволода из города». Однако с полпути его вернули.
Новый конфликт созрел два года спустя, когда Всеволод снова пытался ввязаться в южные дела. При обсуждении похода на Суздаль прения на вече приняли острый характер. «Почаша молвити о суждальстеи воине новгородци и убиша муж свои и вергоша с мосту».
Во время самого похода произошла смена посадников, и сторонник Все4 волода Петрила был устранен. Поражение, понесенное новгородцами в битве на Ждане-горе в 1135 г., еще более обострило недовольство Всеволодом, втянувшим Новгород в эту невыгодную войну,
К бурным 1135—1136 гг., которые иногда называли даже «Новгородской революцией», относятся два очень важных документа, посвященных делам купеческих корпораций. Рассмотренные вместе с летописью, они могут отчасти помочь нам в выяснении княжеской политики в последние критические годы существования княжеской власти в Новгороде.
Оба документа подправлялись потомками в XIII—-XIV вв., но первоначальное ядро их предположительно можно выделить.
В 1135 г. при посадника Мирославе князь Всеволод составил «Рукописание», посвященное льготам и привилегиям купеческого братства при церкви Ивана на Опоках, построенной среди новгородского торга в 1127— ИЗО гг. Издавая этот документ, князь, очевидно, рассчитывал на поддержку купечества.

В XII—XIII вв. Новгород Великий был огромным городом, основное население которого составляли ремесленники самых разнообразных специальностей. Здесь были и кузнецы, и гончары, и мастера золотых и серебряных дел, и множество мастеров, специализировавшихся на изготовлении определенного вида изделий,— щитники, лучники, седельники, гребенщики, гвоздочники и т. п. Иногда имена ремесленников попадали в летопись, а иной раз мы узнаем о них по подписям на их изделиях. Так, например, известны два великолепных серебряных сосуда, изготовленных, возможно, для посадников*; на них есть подписи: «Братило делал», «Коста делал». Новгородцы славились как искусные плотники, и в раскопках найдено много остатков деревянных домов и резных украшений. Целый «конец» Новгорода назывался Плотницким, а многие улицы долго хранили память о селившихся кучно ремесленниках: Щитиая, Кузнецкая, Кожевники, Гончарная и др. Ремесло, существовавшее первоначально как работа на заказ, в XII в. все больше связывалось с рынком. По всей вероятности, наиболее богатые из мастеров торговали своей продукцией на главном торгу Новгорода, как это хорошо известно для более позднего времени.
Важную роль в жизни города играла и внешняя торговля. Новгород был связан с Киевом и Византией, с Волжской Болгарией и прикаспийскими странами, с Готландом и всей Южной Прибалтикой. В самом Новгороде были иноземные торговые дворы— «Немецкий», «Готский», а новгородский двор был, например, в Киеве. На городском торгу можно было купить и изделия ремесленников этого города, и продукты, привезенные крестьянами из окрестных деревень, и множество разнообразных заморских товаров из стран Востока, Западной Европы, других русских княжеств, Византии. Выгодное географическое положение Новгорода способствовало развитию внешней торговли, которая была делом не только купцов, но и бояр и новгородской церкви. Далекие торговые экспедиции, требовавшие оснащения кораблей и большой вооруженной охраны, сплачивали боярско-купеческие круги и выдвигали их сразу на видное место. В новгородском былинном эпосе эти далекие плавания опоэтизированы:
в 1070-е годы появилась былина о плавании к Корсуню (Херсону) в Крыму, былина о Садко, богатом госте, которая очень живо рисует и быт самого Новгорода Великого в XII в. и плавание 30 кораблей по синему морю.

Напротив Кремля находились торг, вечевая площадь, Ярославово дворище, дворы иноземных купцов и церкви купеческих корпораций (Иван на Опоках, Богородица на Торгу, Варяжская божница). Берега Волхова были поделены на пристани и густо уставлены кораблями и лодками разных стран и городов. Судов на воде было так много, что иногда во время пожара огонь по ним переходил с одного берега на другой. По перифердр города располагались монастыри. Юрьевский монастырь, построенный Мстиславом, возвышался, как башня, при въезде в город с юга, со стороны Ильменя, а для плывших с севера такими воротами города являлся Антониев монастырь. Город был вымощен деревянными мостовыми, относительно которых существовал даже специальный Устав о замощении улиц.
Новгородские летописцы были более, чем их киевские собратья, внимательны к своему родному городу и постоянно сообщали читателям о жизни Новгорода. Мы знаем о городских пожарах, о грандиозных наводнениях, когда воды Волхова затопляли город и жители сидели на крышах своих хором, знаем о годах засухи и неурожаев, когда приходилось покупать жито в Суздальской земле. Очень много для понимания истории Новгорода, его культуры и быта дали многолетние раскопки экспедиции А. В. Арциховского. Выявлены жилые усадьбы, улицы, дома, мастерские, боярские терема. Найденб множество предметов — от инструментов ремесленников до золотых печатей и тончайшего «узорочья».
Особый интерес представляют знаменитые берестяные грамоты — письма простых горожан, написанные по самым различным поводам. То это короткая просьба дать взаймы гривну, то приглашение на похороны, записка к жене с просьбой прислать чистое белье, долговые расписки, челобитные, завещания, любовные письма, стихи или избирательные «жеребья» с единственным именем на всем листе. Ни один из средневековых городов Европы не может похвастаться таким разнообразным эпистолярным фондом, который создавался ремесленниками и торговцами, домашними хозяйками и боярами.

История Новгорода — это, во-первых, история одного из крупнейших городов средневековой Европы, а во-вторых, история необозримой страны, раскинувшейся от Балтики до Ледовитого океана и Урала. Когда впоследствии, при Иване III, Новгородская земля влилась в состав Московского централизованного государства, то сразу удвоила его размеры.
Истоки новгородской истории уводят нас в отдаленное время славянской колонизации севера, когда славяне-земледельцы медленно осваивали всю зону лиственных лесов Восточной Европы.
В своем расселении славяне долго не выходили за пределы этой пригодной для земледелия обширной области, доходившей до озер Чудского и Ильменя и до костромского Поволжья. Далее на север лежала зона безбрежной хвойной тайги, редко заселенной местным неславянским населением, жившим здесь со времен неолита и занимавшимся преимущественно охотой и рыболовством. Родовые поселки славян не заходили в эту суровую зону.
Вот именно здесь, на пограничье двух ландшафтных областей, где на протяжении сотен километров пришли в соприкосновение славянские и угро-финские племена, предки эстонцев, карелов, вепсов, коми, удмуртов, и возникла цепь древних городков, окаймлявших самые северные земли, до которых добрались в эпоху родо-племенного строя славяне. Таковы Псков и Изборск близ Чудского озера, Новгород на Ильмене, Белоозеро, Ростов. Одни из них возникли еще в догосударственную пору и были центрами тех или иных племенных союзов, другие же были поставлены как «новые города», как северные фактории Киевской Руси. Вероятно, к их числу и относился Новгород, возникший в IX в. Сложение государственности на юге изменило судьбу этих порубежных городов. Русские дружинники перешагнули в IX—X вв. границу двух ландшафтных зон, удерживавшую пахарей, и углубились в тайгу, открывая неведомые земли, встречаясь с различными народами и привозя в Киев вещи, изготовленные кузнецами Урала.
В поисках дани драгоценной пушниной русские доходили до Северной Двины, Белого моря, Мезени, Печоры и до самого Ледовитого океана. Меха редкостных зверей, охотничьи соколы, моржовая кость — «дорог рыбий зуб» — вот что привлекало русских землепроходцев в тайгу и заполярную тундру, где «дуть был зол», где они «идоша непроходными месты, яко не видеша ни дний, ни нощи, но всегда — тьма».
В летописи помещен большой список различных племен и народов, издавна плативших дань Руси; добрая половина их была связана с Новгородом или входила впоследствии в состав его владений: Чудь, Норома, Ямь, Чудь Заволочская, Пермь, Печора, Югра. Отношения с этими племенами были, как и при колонизации Ростово-Суздальской земли, сравнительно мирными. Конфликты, которые изредка возникали между новгородцами и местным населением, носили частный характер и никогда не кончались жестокими массовыми расправами и истреблением народа, как это бывало в эпоху раннего и позднего средневековья в других странах (от Европы до Америки включительно). Местная знать вливалась в русское боярство (например, Чудин и его брат Тукы). О далеких северных связях Новгорода очень интересно рассказал летописцу боярин Гюрята Рогович в конце XI в.: «Я послал своего отрока (дружинника.— Б. Р.) в Печору — это люди, дающие дань Новгороду,— и оттуда он поехал в Югру, соседящую на севере с Самоедами. Югорцы рассказали моему отроку о том, что три года тому назад они обнаружили чудо на берегу океана: там, где огромные горы, возвышающиеся до небес, подходят к заливу океана («в луку моря»), был услышан говор и крик многих людей... Язык их был нам неизвестен, но они, указывая на наше железное оружие, жестами просили отдать его им. И если кто-нибудь давал им нож или топор, то они взамен давали ему меха. Путь к этим горам лежит через непроходимые пропасти, через снега и леса; поэтому мы не всегда доходили туда; кроме того, мы знаем, что есть люди и еще далее на север...»
Если мы взглянем на карту побережья Ледовитого океана, то без труда определим те места, о которых летописец беседовал с Гюрятой,— высокие горы подступают к «луке моря» только в одном месте, где есть пролив Югорский Шар и поблизости — мыс Русский Заворот, где отрог Урала, хребет Пай-Хой, подходит к берегу залива. Земля, расположенная прямо на «полунощи» от этого русско-югорского комплекса географических названий,— это Новая Земля. Так благодаря древним новгородцам мы узнаем о том, что далеко за Полярным кругом, на Новой Земле, в конце XI в. еще сохранялся неолитический облик хозяйства и именно новгородцы познакомили эти далекие племена с новой культурой.
Следами сухопутных дорог новгородцев в северо-восточные земли являются многочисленные погосты, основанные ими для сбора дани; список их был составлен уже в 1137 г. Есть они на Северной Двине (погосты Ракунь, Усть-Емец, Усть-Вага, Тойма) и на ее притоке Ваге (Вель, Пуй-те) и еще далее на восток (погост Пинега и Помоздин, погост на Вычегде близ р. Ижмы), где до сих пор живут потомки древних новгородцев, сохранившие русский костюм и обряды, но в многовековом отрыве от своей родины утратившие свой язык,— «ижемцы» говорят теперь на языке коми. Самой отдаленной колонией Новгорода была Вятская земля. Новгородцы принесли на север земледелие, и позднее на Двине и на Ваге появилось много боярских вотчин и монастырей, двигавшихся вслед за крестьянской колонизацией из Новгородской и Ростовской земель. В своих тысячеверстных путях новгородцы часто ходили на ладьях и «ушкуях» по рекам и морям. К Югорскому Шару и Русскому Завороту они, вероятно, плавали на кораблях по океану, делая в общей сложности путь в 5000 км, равный путешествию из Новгорода в Лондон и обратно. Летопись говорит о «кругосветном» плавании вокруг Европы через Киев и Новгород, Ла-Манш и Гибралтар, называя балтийско-атлантический отрезок его путем «из Варяг в Греки».

Печальное повествование о полоцких усобицах, в результате которых воины полегли в поле и «птицы крыльями прикрыли их тела, а звери подлизали кровь», автор заканчивает историческими воспоминаниями, восторженно воспевая вещего Всеслава.
История Полоцкой земли в конце XII и начале XIII в. известна нам плохо. К величайшему сожалению, погибла Полоцкая летопись, принадлежавшая в начале XVIII в. архитектору П. М. Еропкину. В. Н. Татищев выписал из нее интереснейшее подробное повествование о событиях 1217 г. в Полоцке: жена князя Бориса Давыдовича Святохна вела сложную интригу против своих пасынков Василька и Вячка: то она хотела их отравить, то посылала подложные письма, то добивалась их изгнания и, наконец, при помощи своей свиты стала уничтожать полоцких бояр, враждебных ей. Были убиты: тысяцкий, посадник и ключник. Зазвонил вечевой колокол, и полочане, ожесточенные тем, что сторонники княгини «города разоряют и народ грабят», выступили против интриганки Святохны Кази-мировны; она была посажена под стражу.
В. Н. Татищев держал эту летопись в руках очень недолго. Он отметил, что в ней «много о полоцких, витебских и других... князех писано; токмо я не имел времени всего выписать и потом... видеть не достал».
Князь Вячко впоследствии пал в битве с немецкими рыцарями, защищая русские и эстонские земли.
Полоцко-Витебско-Минская земля, ставшая позднее, в XIV в., основой белорусской народности, обладала своеобразной культурой, интересной историей, но далеко зашедший процесс феодального дробления не позволил ей сохранить свою целостность и политическую самостоятельность: в XIII в. Полоцкое, Витебское, Друцкое и Минское княжества были в первую очередь поглощены новым феодальным формированием —- Литовским великим княжеством, в котором, однако, действовали русские законы и господствовал русский язык.

Антикняжеские действия бояр приводили к борьбе боярских партий между собой, к усилению усобиц, к беззащитности государства перед лицом внешней опасности. При переплетенности княжеских интересов и относительном равновесии сил крупных княжеств особый характер приобретал вопрос о престолонаследии.
Многие княжеские браки заключались тогда с политическим расчетом между детьми пяти- восьмилетнего возраста. Когда молодой княжич подрастал и брак осуществлялся, то он получал не ту родню, которую мог выбрать себе сам, исходя из своих интересов, а ту, которая отвечала интересам его родителей десятки лет назад. Боярство должно было использовать эти противоречия, а для князей был только один выход — передать престол безродному побочному сыну. С этим, вероятно, и связано то упорство, с каким держались за своих любовниц и внебрачных сыновей и Свя-трполк Изяславич, и Ярослав Осмомысл, и его сын Владимир. Тестем Ярослава был могущественный и дерзкий Юрий Долгорукий, стремившийся вмешаться в чужие дела. Тестем Владимира был «великий и грозный» Святослав Всеволодич Киевский. В то вр^мя, когда Владимир с любовницей и детьми сидел в Венгрии в башне, его тесть решил получить Галич, отчину зятя, для себя лично (1189 г.). Такие действия можно было легко облечь в форму защиты законных прав его дочери и внуков, за которых уже заступалось галицкое боярство.
Когда боярство Галича сжигало Настасью, изгоняло Олега «Настасьи-ча» или восставало против владимировои попадьи, то дело шло не столько о нравственности князей, сколько о том, чтобы не позволить князю быть «самовластцем» в тех условиях, чтобы боярству не лишиться союзников внутри княжеского семейства и мощной поддержки со стороны коронованных родичей княгини.
Подобная борьба княжеской и королевской власти с феодалами, стремившимися замкнуться в своих вотчинах, велась в ту пору и в Западной Европе, и в Грузинском царстве, и на Востоке, и в ряде русских княжеств. Не нужно думать, что поголовно все боярство выступало против князя. Значительные и влиятельные боярские круги активно содействовали сильной и действенной княжеской власти.
В Галицко-Волынской Руси эта борьба разных феодальных элементов достигла своего апогея во время княжения сына Романа, не менее знаменитого, чем его отец,— Даниила Галицкого (родился около 1201 г.— умер около 1264 г.). Даниил осиротел четырех лет от роду, и все его детство и отрочество прошло в условиях усобиц и ожесточенной феодальной борьбы. Боярство Владимира Волынского хотело после смерти Романа оставить его княгиню-вдову с детьми на княжении, а галицкие бояре пригласили сыновей Игоря Святославича Черниговского. Княгине пришлось бе* жать; дядька Мирослав на руках вынес Даниила через подземный ход из города («изыйде дырою градною»). Беглецы нашли приют в Польше. Га-лицко-Волынское княжество распалось на ряд уделов, что позволило Венгрии завоевать его. Князья Игоревичи, не имевшие никакой опоры в этих землях, пытались удержаться путем репрессий — они убили около пятисот знатных бояр, но тем лишь усилили сторонников изгнанной вдовствующей княгини. В 1211 г. бояре торжественно посадили на княжение мальчика Даниила в кафедральной церкви Галича. Игоревичей же бояре повесили, «мести ради». Очень быстро галицкие бояре захотели избавиться и от княгини, имевшей сильных заступников в Польше. Придворный летописец Даниила Галицкого, писавший много позднее, вспоминает такой эпизод: галичане выгнали княгиню из города; Даниил с плачем сопровождал ее, не желая расставаться. Какой-то тиун схватил повод да-ниилова коня, а Даниил выхватил меч и начал рубить им, пока мать не отняла у него оружие. Возможно, что летописец сознательно рассказал этот эпизод как эпиграф к описанию дальнейших действий Даниила, направленных против бояр. В Галиче вокняжился боярин Владислав, что вызвало возмущение в феодальных верхах: «Не есть лепо боярину княжи-ти в Галичи». После этого Галицкая земля снова подверглась иноземной интервенции.
Лишь в 1221 г. Даниилу при поддержке своего тестя Мстислава Удалого довелось стать князем во Владимире, и лишь в 1234 г. он окончательно утвердился в Галиче.
Галицкие земельные магнаты держались как князья: «Бояре же га-личъстии Данила князем собе называху: а сами всю землю держаху...» Таков был боярин Доброслав, распоряжавшийся даже княжеским доменом, таков был Судислав, замок которого представлял собой крепость, наполненную запасами и оружием и готовую к борьбе с князем. Боярство то приглашало Даниила, то составляло заговоры против него. Так, в 1230 г. «крамола же бывши во безбожных боярех галичкых». Бояре решили поджечь дворец во время заседания боярской думы и убить князя. Брату Даниила Васильку удалось помешать заговору. Тогда один из бояр пригласил князей на обед в Вышенский замок; тысяцкий, друг Даниила, успел предупредить, «яко пир зол есть... яко убьену ти быти». Было схвачено 28 бояр, однако казнить их Даниил побоялся. Спустя же некоторое время, когда Даниил «в пиру веселящуся, один из тех безбожных бояр «лице зали ему чашею. И то ему стерпевшу».
Нужно было находить новую, более надежную опору. И Даниил созвал «вече» отроков, служилых воинов, младших членов дружины, которые являлись прообразом позднейшего дворянства. Отроки поддержали своего князя: «Верны есмы богу и тобе, господину нашему!», а сотский Микула дал Даниилу совет, определивший дальнейшую политику князя: «Господине! Не погнетши пчел — меду не едать!»
Вслед за битвой на Калке (перед которой Даниил ездил смотреть «невиданное рати», а после которой, раненый, «обрати конь свой на бег») феодальные раздоры и дробление продолжали разъедать богатые Русские земли, а центростремительные силы, олицетворяемые здесь Даниилом,
были недостаточно укреплены, не могли еще противостоять одновременно и внутреннему и внешнему врагу. Боярская оппозиция, постоянно опиравшаяся то на Польшу, то на Венгрию, не превратила Галицко-Волын-скую землю в боярскую республику, но существенно ослабила княжество. Недаром летописец, переходя к этому предтатарскому периоду жизни одного из наиболее развитых и культурных русских княжеств, горестно писал: «Начнем же сказати бесчисленные рати и великие труды и частые войны и многия крамолы и частая возстания и многия мятежи...»
Города Галицко-Волынской земли — Галич, Владимир, Перемышль, Луцк, Львов, Данилов, Берестье (Брест) и др.— были богатыми, многолюдными и красивыми. Трудом местных мастеров и архитекторов они были окружены крепкими стенами, застроены изящными зданиями. Здесь, как и во Владимиро-Суздальской Руси, любили каменную скульптуру; известен «хытрец» Авдей, искусно резавший по камню. Мы знаем, о премудром книжнике Тимофее, обличавшем своими иносказательными притчами жестокость завоевателей, знаем о гордом певце Митусе. В наших руках находится исключительная по полноте и красочности Галиц-кая летопись XIII в., представляющая собой историческую биографию князя Даниила.
Через Галицко-Волынские земли проходили важнейшие торговые пути общеевропейского значения, выводившие на Краков, Прагу, Регенсбург и Гданьск. Дрогичин на Буге был своего рода общерусской таможней — там сохранились десятки тысяч товарных пломб XI—XIII вв. со знаками многих русских князей. На известной средневековой карте мира арабского географа Идриси, составленной в Палермо около 1154 г., показаны такие города, как Галич, Белгород Днепровский, Луцк и Перемышль. Выход к Дунаю и Черному морю связывал с византийским миром. Недаром в разное время императоры, потерпевшие неудачи в империи, искали убежище в Галиче и получали здесь города «в утешение» (Андроник, Алексей III).
Археологические раскопки в галицко-волынских городах дают нам хорошее представление и о жизни простых горожан, и о высоком уровне всей культуры этого юго-западного угла Русских земель. Делами Галицко-Волынской Руси живо интересовались не только в соседних землях, но и в Гермайии, и в Риме, и во Франции, и в Византии.